«Оптимисты, которые верят,
что у них есть будущее»

Раньше, лет 20−30 назад, подростковый оптимизм был понятен. Будущее казалось более предсказуемым: школа — вуз — работа. Можно было верить в «светлое завтра» или хотя бы знать, куда идти. Сегодня этой карты нет ни у кого.

Одна из главных вещей, которая отличает современного подростка, — это отношение к будущему. Взрослый человек, как правило, знает или на основе опыта может спрогнозировать, сколько у него зарплата, что он сможет себе позволить, что умеет и сколько требуется времени для изменений в его жизни. Так будущее для него часто превращается в повторение сегодняшнего дня.

В дискуссии о рисковом поведении подростков Катерина Поливанова, доктор психологических наук, научный руководитель Центра исследований современного детства Института образования НИУ ВШЭ, предложила отказаться от привычного отождествления риска и девиации:

«Рисковое поведение — это всегда работа с будущим. Потому что риск — это то, чего я не знаю. Работа с прошлым — там все уже понятно. А риск — это про то, как повернется жизнь».

С этой точки зрения подросток — не «трудный» и не «опасный». Это человек, который верит, что жизнь может ответить неожиданным образом. Когда мама говорит: «Куда ты пойдешь, кто тебя возьмет?», он отвечает: «А вдруг». И это «а вдруг» — не идеологическая вера и не наивность. Это адаптационный механизм, стратегия выживания в мире, где есть на блюдечке все для сейчас и ничего — для завтра. Это — огромная доля оптимизма, без которого невозможно ни взросление, ни обучение, ни тем более выбор профессии. Оптимизма без всяких гарантий.

Владимир Спиридонов, доктор психологических наук, декан факультета психологии РАНХиГС, добавляет экономическую строгость к этой мысли:

«Как только появляется неопределенность, мы автоматически начинаем вести себя рисково. Неопределенность тривиальна: когда нет уверенности в исходе, мы уже рискуем. В каком-то смысле мы все подростки, когда покупаем пакет молока по непонятной, неадекватной цене».

Взрослый риск чаще просчитанный, осторожный. Неопределенность его скорее парализует, чем подталкивает к действию. Подросток же не впадает в ступор. Он начинает действовать, потому что не знает другого способа. Это единственный доступный ему инструмент развития.

Кирилл Хломов, кандидат психологических наук, руководитель психологической службы РАНХиГС, сопредседатель конференции, напоминает: рисковое поведение — не только подростковая проблема. Оно сопровождает человека на протяжении всей жизни. И взрослые, особенно те, кто принимает решения, тоже демонстрируют риск — просто в других формах. Однако от подростка требуют осторожности, не показывая ему примеров осмысленного, просчитанного риска, который ведет к развитию.

Можно предположить, что образовательная среда, которая полностью исключает риск, рискует исключить и развитие. Если у подростка нет безопасного пространства для риска (проекты, конкурсы, дебаты, походы), он будет рисковать скрыто — в зонах, неподконтрольных школе.

Лет 10−15 назад, если учитель делал на уроке замечание и родитель лишал за это возможности погулять с друзьями, это было неприятно, но переживаемо. Мир был единым целым, и все события в нем происходили в одном пространстве. А сегодня, в эпоху массовой цифры, интернета и самостоятельности ИИ?

Для нас цифровая среда — относительно новая территория. Но 89% среди нынешних 7−10-летних получили первый смартфон в руки в возрасте до 7 лет. Для них это не «телефон» в нашем понимании.

«Исследователи цифрового детства отмечают: дети не то чтобы не видят разницы между виртуальным и реальным миром, но воспринимают онлайн и офлайн как равноправные и связанные части одного опыта. Они могут находиться в одной комнате физически, но при этом переписываться в мессенджере или договариваться в игре», — отмечает Андрей Сиденко, руководитель направления детской онлайн-безопасности «Лаборатории Касперского».

И эта разница в мировоззрении влияет на то, какой язык мы используем при общении друг с другом в интернете. По данным того же исследования, 71% родителей используют гаджеты, чтобы спросить ребенка: «Где ты?» И только 49% — чтобы спросить: «Как твои дела?» Цифровая среда становится не местом встречи, а инструментом контроля.

При этом контент, которого родители боятся больше всего (наркотики, насилие, нецензурная лексика), занимает в детском трафике 1,98%. Для сравнения: смотрят видео и смешные картинки в интернете 64% школьников 7−10 лет и 73% в возрасте 11−14 лет. А общение с друзьями занимает у них в сети 44% и 78% соответственно. Дети не сидят в запрещенке — они смотрят ролики и общаются, даже в видеохостингах, если там есть возможность оставлять комментарии.

Одна из участниц конференции, мама второклассника, рассказывает: ее сын создал чат в «Телеграме», куда добавил одноклассников, и сказал: «Подписывайся, мама, но это мое личное пространство». Она комментирует: «Смартфон сегодня — это своя комната».

О чем еще стоит задуматься: в этой «комнате» действуют свои, особенные правила, которых нет в реальной жизни. И их последствия — тоже особенные.

Другой случай — девочка 11 лет. Ее родители знают пароль от телефона, смотрят фотографии и сообщения без спроса. На вопрос: «Хотела бы ты, чтобы спрашивали?» она тихо ответила: «Да». Но родителям не говорит. Сможет ли она в будущем открыто поделиться с ними своими внутренними переживаниями в критический момент?

С 1 сентября 2024 года в школах действует ограничение на использование телефонов на уроках. Оставляя гаджет на входе, ребенок начинает бегать на переменах или теперь одиноко сидит в углу? Забирая телефон, мы отбираем у подростка его место контроля, его социальные связи, его идентичность. Если предположить, что это борьба со следствием, то можно выделить две причины у этой проблемы.

Первая — отсутствие привлекательной офлайн-активности, которая способна конкурировать с цифрой на одном уровне интересов ребенка. В онлайн-игре у него целый фантастический мир и много друзей. Он — воин, стратег, его авторитет принимают сверстники. Соразмерно ли для ребенка поменять это на одинокую прогулку во дворе многоэтажки?

Вторая причина — неумение детей саморегулировать экранное время. И здесь действительно важно включение значимого взрослого, который вместе с ребенком пройдет путь цифрового взросления, расскажет об основных правилах и передаст ему управление собственной деятельностью. Одна из участниц конференции рассказала про игру, которую они придумали с мужем для своих детей. За каждую реальную активность (шахматы с сильным противником, конкурс в музыкальной школе, чтение) ребенок зарабатывает баллы. Каждый балл — минута беспрепятственного времени в телефоне/компьютере. Никто не дергает, не пилит, не отвлекает. Результат, по словам мамы, — конфликты исчезли, ребенок сам управляет своим временем и не злоупотребляет, поскольку понимает его цену. Это частный родительский опыт, и его эффективность может зависеть от индивидуальных особенностей ребенка и семейного контекста. Однако он показывает возможный вектор движения — от запрета к договору.

В воспоминаниях нашего детства взросление было по-настоящему желанным. Работа, собственные деньги, своя квартира, свобода от родителей — сплошные привилегии. Но мир стал переменчивым и тревожным. Конечно, для своих детей все мы хотим безопасности и покоя, и нам виднее, как это для них осуществить. Все больше решений родитель принимает на себя в стремлении дать ребенку самое лучшее и не торопит его «покидать гнездо». Исследование, проведенное представителями НИУ ВШЭ и МБОУ «СШ № 29» Смоленска среди 96 старшеклассников (2025 год), показало, как эти изменения влияют на видение будущего у старшеклассников: 33% не хотят становиться взрослыми, а другая треть готова к взрослению, но потому лишь, что осознает неизбежность. Причины таких ответов в опросе: «сложно», «страшно», «скучно». Просматривается заметный страх не справиться с ответственностью.

При этом на вопрос «что значит быть взрослым?» они отвечают вдумчиво и глубоко: «быть ответственным за свои решения», «уметь управлять эмоциями», «уметь делать выбор», «быть свободным». Привилегии все еще привлекательны. Но образ взрослых, которых они видят вокруг, — уже нет. Родители, которые устали и в постоянном стрессе. Учителя, которые транслируют «надо» и «успех любой ценой». Свободные и осознанные люди, которые не выглядят счастливыми.

Мы говорим ребенку: «Ты уже взрослый, сам решай». А через минуту: «Ты еще маленький, слушайся». Если размышлять об этом шире, мы заметим, что само разделение на детей и взрослых сегодня работает иначе. Подросток не инфантилен. Он расчетлив в оценке взрослого мира, но оптимистичен в действии. Он видит, что взрослая жизнь не обещает ему ничего, кроме тревоги и рутины. И делает логичный выбор: не торопиться.

Исследование также показало: два компонента помогают подростку чувствовать себя взрослым — вовлеченность в важное дело и ощущение смысла собственной жизни. А желание стать взрослым связано с качеством социальных взаимоотношений: поддержкой семьи, друзей, школы.

Вопросы для самопроверки: видят ли наши дети и ученики в своем окружении людей, которые искренне получают удовольствие от своей жизни и работы? И получают ли они от нас достаточно поддержки, чтобы хотеть быть похожими?

Было время, когда обидное слово оставалось в классе. Сегодня оно может быть заскринено, отправлено в чат и стать частью цифрового профиля ребенка на годы. И сама значимость обидного слова воспринимается иначе. В исследовании, проведенном педагогами челябинского лицея № 148 (2025 год, опрос 158 подростков), устойчиво всплывало слово «бездарность». Авторы поясняют: «Мы предположили, что бездарный человек — лишенный талантов, отдаленный, ни на что не способный. А значит, не должен входить в референтную группу «успешный подросток».

Ощущение собственной «бездарности» отделяет подростка от группы. Ребенок, считающий себя «никем», особенно уязвим. Это ведет к замкнутости, которая подпитывается тем, как дети переживают одиночество. Девочки и мальчики при этом переживают одиночество по-разному. У девочек доминируют «грусть», «депрессия» — внутренние эмоциональные состояния. У мальчиков — «пассивность», «замирание», «усталость». Для мальчиков одиночество — это «избавление от напрягающих ситуаций».

Но главное — источник этого слова не подростки. Исследователи признаются: «Мы нашли педагогов, которые употребляют это слово на уроках. И родителей, которые используют его в общении с детьми».

Ребенок не рождается с чувством собственной бездарности. Со временем он принимает эту оценку извне. И когда она повторяется многократно, она, к сожалению, становится частью его идентичности.

Когда-то формула была линейной: хороший аттестат = успех, поступил в вуз = обеспечил себе достойное будущее. И для многих она работала.

Исследование жизненного мира подростков, проведенное в формате интервью со старшими школьниками и студентами колледжей, показало разрыв между тем, что транслирует школа, и тем, что на самом деле ценит подросток. Для него успех — это «интерес», «свобода», «независимость». Для «успешного человека» (внешний образ) — «сдать ЕГЭ», «получить диплом», «много зарабатывать».

Один из участников исследования говорит: «Успешный человек — тот, кто закончил школу с золотой медалью, поступил в хороший вуз, нашел высокооплачиваемую работу, купил квартиру, машину… А я хочу просто заниматься тем, что мне нравится, и чтобы меня не трогали».

Интересно, что неуспех дети связывают с собой («я ленивый», «я виноват»), а успех — с внешними факторами («повезло», «помогли»). Это показывает, насколько значительна для ребенка поддержка близкого окружения. Если оно транслирует атрибуты успешности, отличные от ценностей самого подростка, возникает конфликт. От него требуют быть успешным, но не дают алгоритма, как им стать. Подросток теряет ориентир, не знает, как совместить «интересно» с «надо». И часто выбирает «надо» — с последующим выгоранием.

На пути дальнейшей профессиональной ориентации это противоречие становится главным барьером. В методических рекомендациях Министерства просвещения «профориентация» определяется как «подготовка к профессиональному самоопределению в соответствии с личностными качествами, склонностями, интересами. Но с учетом потребностей развития экономики и общества». Программы профориентации при этом финансируются государством и корпорациями. Финансирование определяет повестку, и на практике баланс смещен в сторону экономики: главный вопрос — «какие кадры нужны рынку», а не «что интересно ребенку».

Ольга Золотина, руководитель отдела содействия трудоустройству МГУ им. Ломоносова, в своем выступлении на круглом столе «Профориентация на разрыв» привела результаты опроса студентов МГУ. Согласно им, молодые люди ставят на первое место гибкий график и баланс работы и личной жизни. Зарплата — только на пятом.

При этом школьная профориентация по-прежнему построена вокруг «востребованных профессий» и доходов. Разрыв не просто сохраняется — он расширяется.

Что делать школе? Исследователи МГУ предложили простой, но жесткий критерий: профориентация сегодня — это не «выбор профессии на всю жизнь». Это подготовка к серии выборов. И главный навык — не бояться этих выборов.

Один из немногих рабочих инструментов — стажировки и проекты с реальными работодателями, где подросток может проверить «интересно» на практике, не рискуя ЕГЭ. Второй — легализация альтернативных успехов внутри школы: победа в Национальной технологической олимпиаде (НТО), исследовательский проект, ИТ-разработка должны весить не меньше (а иногда и больше) медали за отличную учебу.

Катерина Поливанова, подводя итог разговору о сегодняшних подростках, говорит:

«В той мере, в какой мы рискуем, мы подростки. Привычные рамки перестали быть жесткими. Взрослый может учить новый язык просто для удовольствия, а подросток может принимать ответственные решения раньше, чем мы привыкли. Границы стираются».

Взрослый больше не стоит над подростком с готовыми ответами. Он стоит рядом — в той же неопределенности, с теми же вопросами. И чем быстрее школа это признает, тем больше шансов, что эти самые взрослые перестают задавать вопрос «ты где?» и начнут спрашивать «что тебя радует?», «что бы ты хотел изменить?», «каким взрослым ты хочешь стать?» А может, и сами попросят научить так же смело и оптимистично исследовать этот мир.